Всё
мне интересны

по дате публикации за всё время
сортировать по времени
cортировать по

Богдан Филатов - «Без кота и жизнь не та»

Ты говоришь, что жизнь пуста
И целый мир как будто вымер?
Но без кота и жизнь не та!
Пойми и верный сделай вывод.
Зияет в мыслях чернота
И безнадёга душу мучит?
Но без кота и жизнь не та!
С ним в каждом миге солнца лучик.
Осточертела скукота?
Заела лень, достала праздность?
Но без кота и жизнь не та!
С ним интереснее гораздо.
Тебя покинула мечта
И сердце воет
горемычно?
Но без кота и жизнь не та!
С ним размечтаешься отлично.
Не вышло с чистого листа
Вершить судьбу, забыв о прошлом?
Но без кота и жизнь не та!
С ним вновь начать отнюдь несложно.
Дух топчет старости пята
И чувства седины седее?
Но без кота и жизнь не та!
С ним быстро ты помолодеешь.
Нет сил и слабости тщета
Бесповоротно приземляет?
Но без кота и жизнь не та!
Кот неуёмно окрыляет.
Так не тверди, что жизнь пуста!
Возьми кота и жизнь наполнишь.
Она ведь без него не та!
Когда сравнишь, то не поспоришь.

Гектор Шульц - «Матёрый»

Только родившись, Шурка сразу понял, что жить не так-то уж и просто. Да и родился он не в теплой квартире на чистой простынке, а в каких-то кустах на голой, но теплой земле.
Темно поначалу было, страшно. Звуки разные, шорохи, запахи резкие. Крики иногда, да лай от которого сердечко билось, как бешеное. Шурка тоже кричал в первое время. Кричал, когда холодно было, кричал, когда кушать хотелось, кричал, когда натыкался на что-то мягкое и дрожащее. Кричал и успокаивался, когда мама приходила и начинала колыбельную петь. Сладкую такую колыбельную. Как молочко, которое Шурка с боем отбивал у чего-то мягкого и пищащего. Это потом он понял, что не один был. Были и братья, и сестры. Все, как один. Мягкие, дрожащие, крикливые и полосатые.
А потом темнота рассеялась, и Шурка увидел мир. Мир был прекрасным, а Шурка еще очень маленьким, чтобы это понимать. Тогда он еле ползал, а видел лишь одни кусты, да колючий репей, который потом мама вытаскивала, когда возвращалась вечером. Но любопытство Шурки было уже не унять, и пока его братья и сестренки спали, свернувшись в маленькие клубочки, Шурка бегал по зарослям, гонялся за странными, резко пахнущими жуками, да гудящими пчелами, пытался лапой сбросить прицепившийся репей, а потом возвращался к родному кусту и ждал маму. Но в один из вечеров мама не пришла. Не пришла она и на следующий день.
Шурка было начал плакать, но потом уснул. Спал он тревожно, изредка просыпался от странных рокочущих звуков, а потом снова засыпал. Пока однажды не проснулся и не увидел, что остался один. Были лишь резкие запахи, щекочущие нос, которых он еще не встречал, и холодная земля в том месте, где еще вчера спала его семья.
Шурка не стал плакать и искать их. Вместо этого он грустно посмотрел на родной куст, а потом, задрав хвост трубой, отправился вперед, даже не оглянувшись. Лишь раз он оглянулся, посмотрел на доставучий репей, прицепившийся к хвосту, тихо мяукнул и побрел дальше сквозь кусты и высокую траву.
Голодно было, но Шурка быстро привык. Он ловил ящериц, которые частенько смотрели на него, открыв рот. Ловил полевых мышей, которые поначалу ловко обманывали наивного охотника. И долго смотрел на солнце, пока оно не скрывалось за горизонтом. Тогда, немного отдохнув, Шурка шел дальше.
Теперь его не пугали жуки и пчелы. Да и на резкие звуки он тоже внимания не обращал, пока однажды не испугался так сильно, что чуть на месте не умер. Виной всему была большая собака, которая носом ткнула Шурку в бок, и из-за чего он отлетел в ближайшие кусты. Но Шурке не было страшно. Была лишь злость на невиданную доселе громадину, которая громко гавкала и скакала вокруг него.
Шурка прижал уши к голове и страшно зашипел. Глаза его сверкали, как угли, а острые когти, чуть обломанные, раз за разом пролетали в опасной близости от собачьей морды. Шурка не боялся, страх давно прошел. Остался лишь бешеный стук сердца и жуткий противник, который вдруг отскочил в сторонку при виде еще большей громадины. Тут уж Шурка не стал дожидаться чего-то, а сразу решил юркнуть в кусты, но не успел. Его подхватили руки. Шершавые, грубые руки, которые пахли сладким молоком. Не таким, как у мамы, но молоком. А потом Шурка услышал голос.
- Ишь дикий какой, - рассмеялся голос, а Шурка вдруг понял, что ему ни капельки не страшно. Он даже подставил мордочку под шершавый палец и замурлыкал. Тихонько замурлыкал. Он же дикий, а дикие так просто на ласку не реагируют. Шурка лишь слабо вздрогнул, когда голос резко и грозно произнес, - Фу, Волчок! Не видишь, маленький? Боится тебя, маймун.
- «Ничего не боюсь», - подумал Шурка, поняв, что ругают не его, а собаку, которая на этот раз ласково лизнула его в нос, заставив громко чихнуть.
- Подружились? Чей же ты такой? – спросил голос. Шурка внимательно посмотрел на человека, который, в свою очередь, смотрел на него. Это была старушка. Крепкая, полноватая, загорелая. С милой улыбкой и серыми глазами. – Не Тайкиной ли кошки, а?
- «Может, и Тайкиной», - фыркнул Шурка.
- Ладно. Пойдем домой, пока тебя другие собаки не порвали. Молока тебе дам, а там и решу, что делать, - ответила старушка, а потом задумалась, глядя на Шурку. – Как звать-то тебя, дикий? Шуркой будешь?
- «Да я и так Шурка», - подумал котенок, но ничего не ответил, потому что говорить не умел. – «Шуркой и буду».
Так Шурка стал Шуркой. А хозяйку свою, которая его от Волчка спасла, он Любаней звал. Вот просто так. Любаня и все. Нравилось ему это имя. Да и с Волчком он потом подружился и иногда притаскивал старому псу одну-другую полевую мышь, пойманную в огороде. А потом смотрел, как седомордый дуралей гоняет мышей по земле и не собирается их есть. Но Шурка не ругал Волчка. Понимал, что тот старый, а Любаня добрая слишком, чтобы пса выгнать.
К Любане Шурка недолго присматривался. Как та молока ему налила, да еще и хлеба покрошила, Шурка тут же старушку полюбил. Поел все быстро и подчистую, да на колени к ней запрыгнул. И давай колыбельную мурлыкать, пока Любаня не уходила делами заниматься, положив его на кособокий табурет.
Но просто лежать Шурке было скучно. Вот и принялся он все разведывать и разнюхивать. В курятнике побывал, с петухом подрался, к свиньям заглянул, в амбар, где зерно хранилось. Ох и загорелись у Шурки глаза, когда он запах-то мышиный почуял. Понял он, что где-то там, внутри больших колес, наполненных зерном, мыши живут. Настоящие мыши, не полевые на один укус, а жирные, на зерне откормленные.
Долго Шурка в амбаре сидел. Все мышей караулил. Все их норы нашел и грязь, ими оставленную. Слышал он, как они в глубине амбара скребутся, его запах чуя. Слышал, как Любаня его кушать зовет. Но Шурка охотился, а когда охотился, то на мелочи не отвлекался. Подождет молоко, а вот мышь нет. То она есть, а то и нет её. Ждал Шурка. Долго ждал и дождался.
Вернулся он утром и с огромным животом. Запрыгнул по привычке в окно, потом спрыгнул на пол, затем к Любане на кровать. И подарок старушке прямо на грудь положил. Ох и кричала она со страху-то, а Шурка лишь виновато хвостом мотал.
- Ой, Шура! Ой, маймун! – причитала Любаня, держась за сердце. – Ой, напугал бабушку.
- «Если мала, так я потом еще поймаю», - подумал кот, смотря за тем, как хозяйка его мышь на улицу выбрасывать несет.
- Это амбарные, чи, мыши? – спрашивала Любаня, наливая Шурке молока в блюдечко. – Амбарные, точно. Вон жирные какие. Кушай, красота моя. Кушай, да всех их изведи.
- «А как же. Там их много еще», - думал Шурка, лакая сладкое молоко с хлебом. – «И тебе хватит, и Волчку, и мне».
Но мыши скоро кончились, а Шурка новую забаву нашел. Котов чужих гонять, что по дворам лазают. Здоровые это коты были, морды в шрамах. Но Шурка их не боялся. Как перелезет такой через забор, Шурка уже несется и всю дурь из наглеца выбивает. Вой стоит, что аж Волчок в будке лаем заходится, да Любаня с веником бежит. После этих битв у Шурки шрамы оставались, на память. Так Любаня говорила, когда ваткой ему царапины протирала. Шурка шипел, грозился, но Любаню не кусал. Знал, что хозяйка ради него старается. Вот и ворчал немного, по-хозяйски.
- Ой, Шура. Ну разодрали тебя. Чуть глаз не выбили, - причитала Любаня после очередной драки.
- «Не выбили же. Зато больше не полезет», - мурлыкал Шурка, когда старушка его за ухом начинала почесывать. Любил он эти моменты и ждал их всегда.
Только Любаня сядет вечером на лавке во дворе, а Шурка уже бежит. Мяукает, об ногу трется, да на руки просится. И мурлычет потом, когда Любаня ему шейку чешет. Мурлычет и на калитку смотрит. Вдруг мышь пробежит, или кот приблудный. Но тихо всегда было вечерами, прохладно. Дремал Шурка, нежась под шершавыми пальцами Любани, да о прошлом думал. Как он без неё жил бы? Так и ловил бы мышей полевых, да ящериц, кабы не Волчок. Да и не жизнь бы то была, а так… выживание. Без молока, без Волчка и без Любани.
А одним вечером Любаня грустная сидела. Шурка мяукнул было, а старушка лишь слабо улыбнулась. Даже Волчок помалкивал в будке и не ворочался. Страшно стало Шурке, волнительно. Он и об ногу потрется, и в глаза заглянет, и лапкой руку тронет, а Любаня, как сидела, так и сидит, вдаль смотрит. Потом только сказала, что за кручина у неё.
- Крыса, Шурка, - вздохнула она, почесывая кота за ушком. – Цыплят таскает. Уже пятого утащила. И нору ж ей забила, и отраву засыпала, а ей хоть что.
- «И на крысу найдем управу», - мурлыкнул Шурка, посмотрев Любане в глаза.
- Наглая стала, жуть. Днем уже в курятник лазает. Пришлось цыплят в дом забрать, а иначе всех утащит, гадина.
- «Больше не утащит», - подумал Шурка и спрыгнул с колен старушки. – «Не утащит, Любаня. Уж я позабочусь».
Долго Шурка эту крысу караулил. Это вам не мышей глупых и жирных ловить, которые в стены врезаются. Крыса хитрая была и огромная, все время Шурку обманывала. Только кот за ней припустит, как она в щель между курятником и свинарником шмыгнет и пищит насмешливо, кота ругая. Долго Шурка её караулил. И подкараулил однажды.
Ночью это было. Любаня спала уже, Волчок в будке брехал на редкие машины, которые мимо дома проезжали, да куры квохтали на насесте. Не видел никто, как на крыше Шурка сидит и вниз смотрит. Неподвижный, как камень. Только шерсть на загривке слабо колышется, да хвост резко из стороны в сторону скачет.
Не пошевелился кот даже тогда, когда крыса из щели выскользнула. Не пошевелился, когда она в курятник прошмыгнула. Но сразу сорвался с места, когда потревоженная курица раскудахталась, а за ней и остальные.
Замер Шурка на пороге. Стоит и на крысу смотрит, а та на него глазами блескучими. Посторонится чуть, Шурка тоже. Вперед чуть пробежит, Шурка тоже. Даже петух старый молча на насесте сидел и пошевелиться боялся. Знал, старый, что сейчас добрая драка будет.
Шурка кинулся на крысу без предупреждения и воя. Молча выпустил кинжалы из мягких лапок, уши прижал, зубы оскалил и вперед бросился. И крыса на него кинулась. Поняла, гадина, что не скроется уже. Выход один был из курятника и выход этот Шурка закрывал. Тогда от воя кошачьего все собаки на улице лаем зашлись и Любаня на кровати подскочила.
Долго Шурка с крысой бился. Никак поганая подыхать не хотела. Дважды она его своими зубами доставала, а там где достала, кровь текла. Извернулась крыса и отхватила Шурке кусочек уха, но кот начеку был и мощным ударом лапы опрокинул её на спину и впился клыками в горло. Заверещала тут воровка, принялась вырываться, но Шурка крепко её держал, пока не задохнулась она и не обмякла. Но и тогда кот не бросил добычу.
Принес он её испуганной Любане, возле ног бросил, а потом в огород убежал. Силы восстанавливать. Только коты и собаки знают особые травы, что раны быстро заживляют. Поваляются в них, погрызут немного, два дня полежат и здоровы. Шурка тоже знал такие места. Знал и то, что только эти травы его от клыков крысы спасти могут.
Он вернулся через неделю. Худой, шатающийся и весь в шрамах. Но нашел в себе силы, запрыгнул к Любане на колени, свернулся калачиком и уснул. И спал так крепко, как никогда не спал. А Любаня ему не мешала. Лишь воду меняла, да молоко с хлебом разводила постоянно. Шурка проснется, чуть поест, воды попьет и снова спать. Долго он от той битвы отходил, но все-таки вернулся. Вернулся слепым на один глаз, без куска уха, с подранной мордой и боком.
Любаня его больше не ругала, если Шурка случайно блюдце с молоком опрокинет или спать на пороге ляжет. А ночью улыбалась, когда Шурка к ней приходил. Запрыгнет ей на грудь, когти вытащит и мурчит, пока не заснет окончательно.
Долго Шурка жил у Любани. Так же на мышей охотился в амбаре, Волчку их приносил, да по старой памяти в курятник заглядывал, чтобы крысиный дух не пропустить. Больше никуда Шурка не ходил, да и незачем ему это было.
Уляжется на лавочке и дремлет, иногда окидывая рассеянным взглядом двор. Даже коты чужие перестали его донимать. Шурке достаточно было посмотреть и протяжно мяукнуть, как от незваных гостей только запах и оставался.
Зимой Шурка дома ночевал, лишь изредка на прогулки выбираясь, а летом к Любане дети и внуки приезжали. Они восхищенно разглядывали старого кота, чесали его за ушком, а Шурка снисходительно мурлыкал и показывал внушительные когти, которые так и не потеряли своей остроты.
- Матёрый, - уважительно говорил сын Любани, поглаживая кота по спине.
- «Матёрый», - соглашался Шурка, наслаждаясь ласковыми прикосновениями.
- Еще какой матёрый, - поддакивала Любаня. – Всех крыс у меня извел, мышей в амбаре, да и котов чужих гоняет. Хозяин.
- «Нет, Любаня. Ты хозяйка», - фыркал Шурка. – «А я матёрый».
Однажды Шурка заболел. Ни молока с хлебом не ел, ни к воде не прикасался, ни на ласки не отзывался. Ляжет на кровати, свернется клубком и смотрит на Любаню. Долго смотрит, пронзительно. И слабо мурчит, когда к его шее прикасаются знакомые, ласковые руки. Хоть и плохо ему было, ничего не показывал Шурка. Но Любаня сама все видела.
- Что такое, Шура? – спросила она, когда кот из последних сил запрыгнул к ней на кровать и уселся рядом.
- «Уходить пора, Любаня», - подумал Шурка, но ничего не сказал. Лишь прикоснулся лапой к руке хозяйки.
- Ничего, поправишься еще. Следующим летом еще толще и здоровее будешь, - говорила она, а кот рассеянно ее слушал.
- «Уходить пора, Любаня», - подумал он еще раз и, потершись напоследок о руку хозяйки, тяжело спрыгнул с кровати и направился к выходу из дома.
Он оглянулся только раз, как тогда, в далеком прошлом. Оглянулся, посмотрел на родной дом и ушел. Ушел не наивным котенком, а матёрым котом.

Александра Алёшина - «Счастье на ощупь»

У двуногого двустволка,
он убьет и лань, и волка,
он убьет любую птицу,
чтоб не смела шевелиться.
Вадим Шефнер
Дядя Гена уныло брёл домой. Можно сказать: брёл. Можно по-другому: плёлся. Можно: тащился. Только всё равно – уныло. Суть дела от слов не меняется. Раз уж было скучно и мрачно на душе – так уж скучно и мрачно. Все сорок четыре (не так уж много, вроде бы...) прожитых года давили на плечи не сказать чтоб непосильным, но весьма ощутимым и нежеланным грузом. Летняя жара вышибала пот на и так уже не свежую майку, хозяйственная сумка оттягивала руку, а уж про жалкий букетик цветов и говорить не хотелось – так он был постыл. Но надо, надо... Не радовало даже то, что в сумке вроде бы и бодро побулькивала бутылка неплохого портвейна, потому что не радовал повод, по которому она была куплена. Серебряная свадьба, будь она неладна!.. Какой же дурак он был в девятнадцать... Конечно, ни в какой кабак они не пойдут, дома отметят – но и дома отмечать то, что считал сейчас дядя Гена самой большой ошибкой и глупостью в своей жизни, не велика радость. Ни Настя всё равно не придёт – у неё младший совсем маленький, ни Венька – тому вообще молодая жена дороже и отца родного, и матери даже. Ну вот тоже родит она ему сейчас второго – так и его, и Настасьины отпрыски потом о них точно так же не вспомнят, как сами они, Настя с Венькой, о родителях не вспоминают. Вот надо было жениться... Конечно, в девятнадцать любви да ласки хотелось. Где она, эта любовь? Ласка – где?! Хоть бы подумал, чего можно ждать от той, у которой имя такое дурацкое да вычурное – Анфиса. Но тогда-то она для него Анькой была. Не подкопаешься...
Да ещё ведь как-то жили первое время нормально и с женой, и с детьми...
Все непонятки да тёрки лет восемь назад начались...
Это когда Анфиса Ваську притащила.
Стоп... Или когда оказалось, как это раз через раз бывает, что Васька – не Василий, а Василиса?
Или нет? Когда Анька первый раз попыталась у него отбить котят, которых он топил в ведре? Несла какую-то чушь, что жизнь есть жизнь – и разницы особой нет, человек перед тобой или животное. Гринписовка чокнутая! Да, точно это тогда всё сломалось. Так-то они с женой разговаривают, конечно, и тумбочки между кроватями у них не стоит, да и кроватей никаких нет, тем более отдельных, тахта общая – а всё ж отношения давно свелись только к быту и сексу – и никакой радости, никакого тепла не осталось в них и в помине...
После недавнего инцидента – когда соседский пацан Женька с дружком своим Юркой и подружкой Леркой у дяди Гены последний Васькин выводок отобрали, который хозяин вдруг с какого-то перепугу (ну ясно, какого – не хотел опять с Анькой лаяться) в ручье овражном собирался утопить, а не дома в ведре – так вот после этого случая Анфиса Ваську вообще стерилизовала. Совсем баба с ума спрыгнула – чуть не четыре тысячи отвалила за здорово живёшь – жалко ей, посмотрите на неё, котят... Дура!.. Ещё бы корову в котлетах пожалела.
Так что вот переставлял дядя Гена нехотя ноги в сторону дома и брюзжал мысленно на жизнь свою дурацкую, в которой и бед-то по сути никаких нет – а надоело всё хуже горькой редьки, потому что ничего, вот совсем-совсем ничего, не радует. В петлю лезть не повод, но тогда что? Развестись? А дальше?
А на крылечке соседнего дома сидел тот самый Женька со своим котёнком Маркизом из того самого спасённого от утопления выводка. Маркиза чёрно-белого так назвали, потому что окраска такая и называется «маркиз». Юрке достался мраморно-рыжий Карабас, а Лерке – антрацитово-чёрный Барабас. Конечно, никто кошачьих пацанов полными кличками не называл – они лишь для ветпаспортов, а в жизни котят звали Марик, Карик и Барик.
Женька тихонько играл на дудочке-сопилке, а Марик внимательно слушал хозяина. Может, и не всё понимал, но чувствовал главное верно и безошибочно. А главной для него была Женькина любовь, то, что он для хозяина (когда тот погружает пальцы в немыслимо мягкую и шелковистую его шёрстку, когда зарывается лицом в белый мех на животе, когда садит котёнка себе на грудь, чешет шейку и за ушком, включая «мурчало») – «счастье на ощупь».
Мелодия Женькина была нежной и слегка печальной, простой и незатейливой, как незатейливы и слегка печальны были и Женькины мысли. Вряд ли мог он сформулировать их словами – скорее и не мысли даже это были, так – ощущения. А чувствовал Женька, что мир прекрасен, в нём есть счастье – мама с папой, сестрёнка Дашка, Юрик и Лерка (которая всё никак не может решить, кто из друзей ей просто друг, а кто – не просто), есть Марик. Но почему-то странные люди не хотят радоваться, не хотят делать мир ещё прекраснее, а сами злятся – и вокруг себя сеют зло и беду. Вот сосед дядя Гена – котят топил, оказывается. Это он не понимает, наверно, какое это счастье, когда тебе доверяет и радуется чья-то хрупкая жизнь. Хуже всего, что многие, подобно соседу, и не хотят понимать. И счастья не хотят, а только злиться и вредить. Радоваться чужой смерти... И поэтому так много тех, кто гибнет совсем рано, так и не увидев в жизни ничего светлого. И людей, и животных... Женька не знал, как с этим бороться, но чувствовал своей в чём-то наивной от идеализма, но честной детской душой, что оставить всё как есть – нет, так он не согласен... Дети остаются детьми, пока верят в своё всемогущество. Некоторые счастливцы остаются детьми на всю жизнь, даже приобретая в характере взрослую ответственность. Именно им и удаётся сдвинуть всё хоть как-то, хоть немного с мёртвой точки.
Дядя Гена увидел Женьку ещё издали. И разозлился. Хотел сказать малолетнему идеалисту какую-нибудь гадость. И не сказал. Пожалел? Нет. Не было ни сочувствия, ни каких-то других хороших чувств в заскорузлой душе. Зависть была – это да... Поэтому и не сказал ничего. Показалось, что если промолчать, не спугнуть чужое счастье – можно догадаться, как раздобыть своё.
Впрочем, дядя Гена если и не был неглуп, то во всяком случае наблюдателен был. Так что понял практически сразу, что такое счастье, как у Женьки, когда отдаёшь, а не берёшь, ему не подходит категорически.
И всё же не вернулся, чтобы гадость какую сказать. Видно, понял: бесполезно. Идеалисты останутся идеалистами, сколько бы грязи и брани на них не вылили. Так что и нечего позориться, слова на ветер зря кидать.
Так и прошёл мимо.
А к Женьке подошла Лерка. Тихонечко – чтоб не сломать вдохновение – села рядом. А сопровождавший хозяйку Барик сел рядом с братом – в той же сосредоточенной позе, внимательно слушая милую мелодию юного музыканта.
А в конце улицы уже показались Юрка с Кариком.
Жизнь продолжалась и была прекрасна, словно незатейливая мелодия дудочки-сопилки.

Случайные фотографии из нашей кошко-галереи

Нажми по фотографии, чтобы добавить надпись и сделать новый прикол.

Китайские промышленники потратили миллиард евро на говорящего кота Тома

Британская компания Outfit7, известная своей популярной мобильной игрой "Говорящий Том", обзавелась новыми хозяевами. Её акции выкупила китайская фирма Zhejiang Jinke Entertainment Culture. Интересно, что новый владелец не имеет никакого отношения к игровой индустрии - китайская компания занимается производством химической продукции. Тем не менее это не помешало Zhejiang инвестировать в разработчиков игры про говорящего кота 1 миллиард евро. За каждую акцию китайцы заплатили по 100 долларов.

Это уже не первый случай, когда не связанная с этой индустрией китайская компания инвестирует в игровых разработчиков. К примеру, в прошлом году горно-металлургическая организация Shandong Hongda Mining приобрела студию Jagex, разработчиков Runescape, а китайский производитель куриного мяса Leyou Technologies купил английскую студию Splash Damage.

Не так давно студия Outfit7 выпустила игру "Мой говорящий Хэнк", в котором кота заменили щенком. Серия о говорящих домашних животных насчитывает около 20 игр, суммарное количество загрузок которых уже превысило пять миллиардов.

Роман Седов - «Четвёртая тетрадка Учёного Кота», Страница 6 (Продолжение).

День 31.
Сегодня ночью наконец-то познакомился с чудиком в маске. Оказалось, что это не маска, а голова у него такая. Натурально! Тело как у человека, а голова собаки. Если бы я сразу этого не знал, я бы, наверное, жутко испугался. Познакомились. Зовут Полкан, не проклят, не заколдован, говорит, всегда такой был и таких за морем много. Надо не забыть уточнить, где именно, чтобы туда случайно не попасть. Котов не гоняет, не лает, вполне доброжелательный тип. Находится в поисках некоего Бовы, дело у него к нему какое-то важное. Я ему представился как “Первый и Единственный Хранитель Знаний и Историй”, потому что имени у меня нет. Рассказал про Лукоморье и остальных, оказалось, что с Кощеем и Змеем Горынычем он даже знаком.
День 32.
Вынудил Полкана предложить мне помощь в охране домика Яги и Воланда от Героев. Можно было попросить, но Учёный Кот ни у кого не просит помощи! Никогда! А вот сделать жалобные глазки и тяжело вздыхать, сетуя на судьбу - это по мне. Зато в случае чего, он не сможет сказать, что это из-за меня, я же не просил. Да, я умён.
День 33.
Полкан сказал, что установит ловушку против ночных гостей. Ловушкой оказалась верёвка, натянутая между двумя деревьями в десяти сантиметрах от земли посреди тропы. На мой взгляд - так себе, но спорить не стал. Он хоть и доброжелательный, но всё же чуть-чуть собака. Знаю я их, им только дай повод, сразу гавкать и всё такое.
День 34.
Я - гений! Ловушка хоть и выглядит примитивно, а за ночь трём Героям носы сломала! Полкан горд собой, мол, он же придумал и сделал. Но ведь это я вынудил его предложить помощь, значит, без меня этого бы не было, а значит, заслуга моя. Потому-то я и гений. Но похвалить я его похвалил, конечно. Мало ли.
День 35.
Говорил сегодня с Воландом, пока Яга ушла на местные болота наводить красоту. Брр. Так вот, Воланд говорит, что через недельку домой отправимся. Ура! Мне уже надоело ежедневно сражаться с Героями, хочу спокойствия. Да и не нравится мне тут, Яга уже всю полянку золой закидала, хожу чихаю. Гарафену застукал за поеданием какого-то Героя, та попросила прощения за свой внешний вид и предложила зайти попозже. Пойду предложу Полкану поиграть с палкой, как мы играли с Собакой у замка Снежной Королевы.
День 36.
Ночью было тихо. Полкан задремал, сидя на ветке, а мне спать не хотелось. Проснулся я от того, что какой-то Герой умудрился пройти ловушку и уже почти дошёл до домика. Я даже в тот момент почувствовал, как меня Яга наизнанку выворачивает. Я начал соображать, что делать, то ли кричать, чтобы всех разбудить, то ли будить Полкана, то ли прыгать на Героя самому. Вообще, последний вариант был бы самым быстрым, но у меня же лапки, а у Героя меч в три раза больше меня. Решил орать на всю округу. Только воздуха в грудь побольше набрал, как Герой сделал ещё один шаг и вспыхнул, оставив от себя только горстку пепла. И что это было?
(Продолжение следует)
Сборник: https://zen.yandex.ru/skazka
#сказки #кошки_и_коты #Кот_Ученый
#Роман_Седов

By charliediekatze